Главная > Страх > Спящая красавица

Спящая красавица


4-02-2015, 14:06. Разместил: Admin
Спящая красавица


Однажды к некому богачу подошла нищая старуха, упала на колени прямо в уличную пыль и протянула раскрытую ладонь. Дело было в одном из городков южноамериканского континента, куда богач приехал на переговоры.
В то утро у него было дурное настроение, и он отпихнул попрошайку – да так грубо, что та повалилась навзничь. И сказала она в его удаляющуюся спину: «Зря ты так со мной. Через три года и три дня родится у тебя красавица дочь, которую ты будешь любить, как никого и никогда не любил. Будет украшать она жизнь твою до своего совершеннолетия, а в этот день потеряешь ее навсегда!»
Последних слов богач даже не слышал, но и первые его не впечатлили – он не был суеверным, к сорока пяти годам имел за спиной уже четыре брака, так что новых жен и, тем более, детей впускать в свою жизнь никак не планировал. Однако сопровождавший его гид побледнел и затрясся от страха.
– Эту старуху зовут Херума, ее тут у нас считают могущественной колдуньей, – сказал он. – Надо вернуться и уговорить ее принять деньги – столько, сколько она попросит. А то быть беде.
Богач разозлился еще больше и гида уволил. Решил, что тот работает в одной команде с мошенницей.
Прошло время, он и думать забыл и о том городе, и о той старухе. И вот однажды на какой то вечеринке встретилась ему молодая женщина невиданной красоты.
Богач, как и все мужчины его статуса, был искушен в вопросах эстетики женского тела – в его постели (а иногда и сердце) побывали ярчайшие красавицы эпохи. Однако та женщина покорила его настолько, что спустя считаные дни он предложил ей руку и сердце.
А еще через год родилась у них дочь, красавица же в родах умерла. И горе богача было бы бескрайним, если бы не дочь, которая выглядела как сошедший с небес ангел. Лицо ее не было по обезьяньи сморщенным, как у других младенцев, и смотрела она осмысленно и серьезно, как будто бы в свои несколько часов от роду уже знала что то очень важное о тайнах бытия.
Девочку назвали Аннабель, и богач души в ней не чаял. У него были и другие дети, уже взрослые, но никогда он не чувствовал ничего подобного – такой тонкой нежности, такой окрыляющей любви, такой жажды отдавания без даже мысли о том, чтобы получить что нибудь взамен.
Аннабель росла еще и умницей – всегда была первой и в точных науках, и в гуманитарных, прекрасно ездила верхом, играла на скрипке, танцевала рок н ролл и сама, по гранту, поступила в лондонскую школу искусств.
И вот наступил день ее совершеннолетия, и богач закатил пир на весь мир. Он готов был бросить к ногам дочери весь земной шар – от звезд Непала до огней Парижа, но ей захотелось отметить день рождения в небольшом городке на южноамериканском континенте. Странное желание, однако, поскольку у Аннабель с младенчества был легкий нрав и капризов за ней не водилось, богач решил подчиниться.
В выбранном дочкой городке был арендован замок с каменными лестницами, пустыми башнями и сыроватыми подвалами, приглашены шеф повара из лучших мишленовских ресторанов, и акробаты из цирка дю Солей, и цыганский ансамбль, и три сотни человек гостей. Это был волшебный вечер – Аннабель дарили брильянты, арабских лошадей и винтажный чайный фарфор, который помнил прикосновения губ королевских особ.
И когда вечеринка была в самом разгаре, лучшая подружка Аннабель, которая училась с ней же, отозвала ее в сторонку. Девица была, что называется, «бедовая» – из талантливых саморазрушенцев. Выбритые виски, ирокез выкрашен в ярко красный, всегда при себе бутылка хорошего виски, из которой она отхлебывает полудемонстративно, радуясь презрительному недоумению ханжей. Какие то странные романы на одну ночь – когда в начале вечера горят глаза и клянешься, что наконец встретил ту самую улыбку, которую хочешь видеть до седых волос, адресованную тебе и вашим общим детям. А на рассвете уходишь, не почистив зубы, чтобы шум воды не разбудил его – чтобы не прощаться, не оправдываться, не увидеться больше никогда. Приключения на ровном месте – девица была из тех, кто мог пойти утром за кофе, а в обед позвонить из Парижа со словами: «Кинь мне хоть двадцать фунтов на карточку, а то я тут без денег и в пижамных штанах». По закону притяжения противоположностей, они с Аннабель нежно друг друга полюбили и с самого первого дня в академии были неразлейвода. И вот девица отозвала ее в сторонку и прошептала:
– А хочешь попробовать «веретено»? Я уже договорилась, и даже недорого выйдет.
– А что такое «веретено»? – нахмурилась именинница.
– Ну ты и не от мира сего! – не то восхитилась, не то удивилась подружка. – Это новый модный наркотик, там никакой химии. В Европе достать невозможно, только тут, потому что делается из местных трав. Вызывает сильные видения – и говорят, у всех единожды попробовавших такое ощущение, что с ними говорил Бог.
– Я не уверена, что уже созрела для разговора с Богом, – попробовала отшутиться Аннабель, – к Богу приходят, когда уже все повидали и сопоставили. А я не целовалась даже.
Но подружка настаивала:
– Ты что! Приехать сюда и даже не попробовать «веретено». Да это абсолютно безопасно. От него даже «отходняка» не бывает. А эффект длится всего пятнадцать – двадцать минут. Никто и не узнает ничего.
– Но я и курить не пробовала, ты же знаешь.
– Ну и что. Неужели тебе ни разу в жизни не хотелось настоящего приключения?
Аннабель вовсе не была уверена в том, что «новый модный наркотик» – это и есть настоящее приключение, однако глаза ее подруги сияли, и так она была взволнована, и так уговаривала, что девушка наконец сдалась.
– Ладно. Он при тебе? Давай запремся в моей спальне и попробуем.
– Нет нет, мы должны спуститься в подвал. Там нас уже ждет женщина, дилер.
– А где ты откопала тут дилера? Мой отец строг к подобным вещам. Ты уверена, что она не какая нибудь проходимка?
– Да ее тут все знают, Херума ее зовут. Считается чем то вроде колдуньи – бред, конечно, но местные такие темные, по их ушам любую лапшу развесить можно. Суеверный народ. На самом деле, она травница. Тут вся золотая молодежь у нее затаривается.
Девушки спустились в подвал. У Аннабель с самого начало было какое то… предчувствие. Цокольные этажи замка выглядели совсем не так празднично, как залы, освещением и украшением которых занимались нанятые отцом дизайнеры. Здесь было сыро, прохладно. Каменные стены, кое где поросшие мхом. Где то вода капает. Коридоры узкие, заплутать можно. Но подруга вела ее уверенно, о чем то шутила – ее будничным настроением было «предвкушение чуда» – в ее обществе всегда хотелось быть хотя бы отчасти ею. Перенять вот эту щенячью радость каждой минуты существования. И Аннабель гнала дурные мысли прочь.
И вот наконец подруга привела ее в какой то закуток, скупо освещенный единственной лампочкой с желтоватым подрагивающим огоньком. Тут из угла навстречу им выступила старуха, от которой Аннабель в первую минуту даже отшатнулась, несмотря на то, что с детства ее обучали тонкостям этикета, – такое страшное было у той лицо: темное, глаза зияют бездонными дырами, губы съедены временем, кожа обтягивает череп, как у мумии. А подруга словно и не замечала неприятной наружности травницы – весело поприветствовала ее и даже поцеловала в висок.
– Вот, – на дурном английском сказала старуха, – две дозы, как и договаривались. Давайте быстрее, у меня еще клиенты на другом конце города.
– А это точно… безопасно? – промямлила Аннабель, которой хотелось одного – развернуться и убежать.
Старуха взглянула ей в глаза, и девушка отвела взгляд, как щенок перед лицом матерого волка. Ощутив холодок, она плотнее закуталась в шелковый палантин. И ей вдруг почудилось, что старухино тело – полое, что нет в нем ни сочленения мышц и костей, ни пульсирующего сердца, ни артерий, по которым течет горячая кровь. Просто оболочка, за которой – вечность, бездна и смерть. И вот теперь эта бездна посмотрела прямо на нее из старухиных глаз, Аннабель же не была готова к собеседникам такого масштаба.
– Я работаю с «веретеном» уже восемь лет, – нехотя объяснила старуха. – Это так популярно, потому что безопасно. Единственный риск – тошнить будет, если вдруг передозировка. Но я гарантирую.
– Давай уже, – поторопила подружка. – Ты первая, а когда через четверть часа вернешься от Бога в наш мир, пойду и я.
– Ладно, – уныло согласилась девушка. – Что делать надо?
Старуха извлекла из кармана пузырек с темной жидкостью, резиновый жгут и одноразовый шприц в упаковке.
Аннабель попятилась:
– Как? Укол?
Щель темного рта старухи искривилась презрительно:
– Кого ты мне привела! Я же сказала, что не работаю с овечками, никого не уговариваю. У меня и без вас половина города покупает. Кому это нужно – мне или вам? За кого вы меня принимаете?
Под осуждающим взглядом подруги Аннабель протянула левую руку. Старуха деловито смазала локтевой сгиб проспиртованной салфеточкой. Все у нее было при себе, как у медсестры. А руки – ледяные. Жгут стянул предплечье, несколько секунд старуха ждала, пока набухнет вена, и последним, что осознала Аннабель, был укол иглы. Как будто бы все ее сознание накололи на кончик этой самой иглы и одномоментно перенесли в невиданные заморские дали, где на розовом небе восемь лун. Кажется, она куда то летела, широко раскинув руки, и точно знала, что кто то ждет ее впереди. И вокруг были другие, тоже способные летать, только выглядели они иначе, чем люди, – прозрачными и словно сотканными из тончайшего золотого света. Аннабель было весело и хорошо.
В замке же над ее телом склонились подруга и старуха. Аннабель медленно осела на пол, растянув побледневшие губы в улыбке; ее распахнутые глаза невидяще смотрели в потолок.
– Это точно нормально? – нахмурилась подружка. – Она как мертвая лежит.
– Что я, дела своего не знаю? – пробубнила старуха. – Ну что, сама будешь?
– Конечно, только хочу подождать, пока она очнется. Мы же так договаривались. По очереди чтобы.
– Как будто у меня время есть, – фыркнула Херума. – Меня и другие люди ждут, всем надо. Сами не умеете или ленитесь туда долететь, все меня зовете.
И не обращая внимания на возмущенную девицу, старуха подобрала юбки и юркнула в коридор. Ее не взволновали ни угрозы позвать полицию, ни попытки напомнить, что она взяла деньги и дала слово. Может быть, понимала, что две иностранки все равно никогда не станут ее постоянными клиентками и никак на репутацию повлиять не могут.
Девушка осталась одна, над телом подруги, которое выглядело бездыханным. Она была растеряна и не понимала, что теперь делать. Бежать за вредной бабкой? Но это значит, оставить в подвале, на холодном каменном полу, лучшую подругу, которая может испугаться, очнувшись. Просто сидеть и ждать? Позвать кого нибудь на помощь? Теперь девица вовсе не была уверена в том, что «веретено» так уж безопасно. Аннабель, бледная, как покойница, кажется, едва дышала. С другой стороны, прошло всего три минуты, а все говорили, что из такого путешествия возвращаются только через пятнадцать.
И вдруг тело Аннабель сотрясла судорога – голова ее откинулась назад, глаза по прежнему были открыты, а на белых губах выступила пена. Сомнений не оставалось: что то пошло не так. «Помогите! – закричала подруга. – Сюда, на помощь!» – и ее голос эхом разлетелся по коридорам. Только вот все гости были наверху, и там выступала какая то местная модная рок группа.
Девица побежала наверх, но не сразу смогла найти дорогу – в какой то момент ей начало казаться, что замок заколдован, коридоры бесконечны, и сейчас она встретит Минотавра. Но вот наконец совсем рядом послышались чьи то голоса, она взлетела по лестнице и сразу оказалась в главном зале – растрепанная, испуганная, вспотевшая и запыхавшаяся. Запнувшись о порог, она упала навзничь к ногам гостей.
О девице ходила такая молва, что никто и не испугался – все решили, что она вляпалась в очередное приключение, и кто то даже начал снимать ее на телефон и сразу же отправлять ролики на ю тьюб. Но отец Аннабель заметил и беспомощные слезы, и страх в глазах, он сразу понял: что то случилось с дочкой, у него заболело сердце. Оттащил девицу в сторону, а гостям сделал знак – продолжайте веселиться, – и никто не посмел его ослушаться. Когда девица привела его в подвал, тело Аннабель уже одеревенело, и не оставалось никаких сомнений: мертва.
Богач выгнал всех из замка. Сутки сидел он над остывающим телом дочери. В подвале было очень холодно, но богач ничего не чувствовал.
И вот наконец его личный помощник намекнул, что неплохо было бы организовать похороны. И тогда богач представил, как на прекрасном белом лице Аннабель появляются бурые пятна, и как потом личинки копошатся на ее распадающейся плоти, – представил и понял, что не бывать этому, что пока есть у него деньги и связи, он такого не допустит. Что то соврали людям – и те послушно подходили прощаться к закрытому гробу, который на самом деле был пустым. Пустой же гроб отправили на кремацию, а для тела дочери богач велел построить огромную морозильную камеру в подвале своего особняка. Его близкое окружение умело хранить секреты – это была не первая страшная тайна миллиардера.
В центре морозильной камеры поставили специально вырезанный стол из горного хрусталя – огромная каменная глыба с инкрустацией. Девушку нарядили в белое кружевное платье, как невесту, в волосы вплели вощеные белые цветы, которые некогда тоже были красивыми и живыми. Иней оседал на ее подрумяненном лице, на ее ресницах, и была в этом некая особенная торжественная красота.
Каждый день безутешный богач спускался в подвал к телу дочери. Раз в год, в день ее рождения, он переодевал мертвую красавицу. Это было трудно. Однажды чуть крепче, чем следовало, ухватил ее за руку, и один из бело голубых заиндевевших пальцев с сухим треском отломился и остался в его руке. Пришлось купить для нее кружевные перчатки.
И вот прошло много лет, богач стал стариком. Эти годы сделали его угрюмым, нелюдимым и подозрительным – тяжесть страшного секрета мешала ему заводить новые знакомства, а старые связи он постепенно оборвал. О нем сплетничали: сошел с ума после смерти дочери. Все чаще богач думал о том, что же будет с телом Аннабель после его смерти. Нетрудно предположить, что желтая пресса раздует скандал – еще бы, нелюдимый миллионер четверть века прятал труп в специально оборудованном подвале. Кровь, романтика, извращения – все в одном коктейле, публика будет довольна. Только вот бедную Аннабель, скорее всего, предадут земле, и ее все равно пожрут черви.
Много думал об этом старик, и мрачные фантазии мешали ему уснуть.
И вот однажды, зимним вечером, в доме его раздался звонок – и это было удивительно само по себе, потому что посторонний человек не мог пройти на территорию, миновав охрану, с охранниками же была договоренность звонить по телефону, а не в дверь. К тому же, вместе с ним проживала помощница по хозяйству, тихоня лет пятидесяти, незаметная словно тень, давно отказавшаяся от собственной жизни в пользу быта старика. Имелась, конечно, и другая прислуга, но на ночь оставалась именно эта женщина. Она была чем то средним между экономкой и личным секретарем – и по телефонам отвечала, и вела бухгалтерию, и гоняла домработниц, чтобы те лучше мыли полы. Старик сначала не собирался реагировать на звонок, но незнакомец по ту сторону двери оказался настойчивым.
В конце концов раздражение и любопытство заставили богача выбраться из под одеяла, накинуть шерстяной халат и спуститься на первый этаж.
– Что там у вас случилось? Дарья? – позвал он экономку, но тишина была ему ответом. – Черт знает что. Уснула, что ли…
Он подошел к двери, на которой даже не было глазка, – какой в нем смысл, если к ней невозможно подойти, миновав ворота?
– Кто там? – спросил, помолчав.
К его удивлению, из за двери ему ответил старческий голос:
– Откройте. Мне надо с вами поговорить.
Старику показалось, что незнакомец говорит с легким акцентом. Прежде чем открыть, он взял из ящика трюмо небольшой травматический пистолет и спрятал его в карман халата. Почему то сердце забилось чаще. Никаких объективных причин не было – ну подумаешь, незнакомый пожилой человек ухитрился подобраться к дому, – но миллиардер обладал звериной интуицией, без которой в свое время едва ли сколотил бы такое состояние. Дверь он все таки открыл.
На пороге стояла совсем древняя бабка в странных темных лохмотьях. На улице – минус пятнадцать, самое лютое время, середина февраля. К тому же старые люди обычно мерзнут сильнее. А на ней – пыльное черное пальто, из под которого торчат какие то драные многослойные юбки. И на голове – соскользнувший платок шерстяной, обнаживший желтоватый череп, покрытый седым пушком. Невозможно было определить ее возраст – но казалось, ей не меньше сотни лет. Позвоночник скрючен, голова пригнута к земле, кожа высохла, глаза запали, и не было в них блеска жизни. Никогда раньше миллиардер не видел настолько древних, ветхих и хрупких людей.
– Кто вы? – удивился он. – К кому пришли? Я милостыню не подаю.
– Знаю, – криво усмехнулась старуха. – Пришла, потому что скоро мой срок и я езжу по свету белому, за долги плачу.
Старик почему то слушал все это, не закрывал дверь, хотя никогда не отличался чуткостью к проблемам незнакомых людей, а в последние годы и вовсе очерствел, как будто бы из него душу преждевременно вынули. Был человек с душою – стал человеком функцией.
– И я при чем?
И тогда старуха сказала слова, заставившие его горло сжаться:
– Дочка у тебя была красивая, молоденькой померла. Ты всем соврал, что схоронил ее. Но в могилке, в урне роскошной, только пепел деревяшки зарыт, гроба пустого. С телом же дочки ты так и не решил проститься. Поэтому я здесь.
– Что? – прошептал старик. – Что ты городишь? А ну пошла вон отсюда!
А сам и пошевелиться не может, словно в землю врос. Когда то он читал, что есть три вида реакции на стресс – замереть, убежать или пойти в атаку. Он иногда видел в страшных фильмах, как люди немеют перед лицом опасности, – у них есть шанс убежать, а они стоят и орут, прямо в лицо своей смерти. Как птичка, загипнотизированная взглядом змеи. И никогда не мог примерить такую, как ему казалось, глупость на свои плечи. А теперь стоял, как жена Лота, и тупо смотрел в ухмыляющееся темное лицо ожившей мумии, непонятно как узнавшей его секрет.
– Охраной себя окружил, забор пятиметровый выстроил, и думал, что в безопасности, да? – почти сочувственно улыбнулась старуха. – Но мне неведомы заборы, и охранники твои – дети для меня. Ты меня и не помнишь, а ведь оттолкнул уже однажды. Сейчас бы я, может, и простила, но тогда горячая была, обидчивая, вот и поплатился ты. Но сегодня я пришла с миром. Дай мне шанс загладить мою вину. Ты получишь чудо, я же отойду спокойнее, чем могла бы.
Старик попятился, давая ей возможность пройти. Как будто бы его сознание разделилось на две части: одна делала все так, как просила старая ведьма, а вторая с недоумением и беспомощным ужасом наблюдала за происходящим.
«А может быть, это инсульт? – мелькнуло в голове. – Парализовало, видения пришли».
– Какое еще чудо? Я сейчас позвоню охранникам… У меня пистолет…
– Следуй за мной.
Незнакомка находилась в возрасте беспомощности и оторванности от мира, который никогда не останавливается, чтобы подождать не успевших запрыгнуть в последний вагон. Тем не менее, она держалась с ним, как великий полководец с новобранцем, и движения ее дряхлого тела были отточенными, и походка – довольно быстрой для ее лет, а голос – твердым. Самое странное – она знала, куда идти. Знала, где находится тот самый холодный подвал. Богач ведь спрятал его от глаз случайных гостей – несмотря на то, что эти стены в последние четверть века и не видели чужих лиц. Вниз вела лестница, закрытая ложным книжным шкафом, – нужно было потянуть за одну из книг, и дверь открывалась. Даже экономка, столько лет прожившая с богачом бок о бок, не знала, какая именно книга ведет в подвал. А вот странная старуха – знала откуда то.
Все, что оставалось старику, – на негнущихся ногах плестись за ней.
И вот они уже у каменного стола, на котором лежало покрытое инеем тело. В этом году на красавице было красное шелковое платье, и цветы в волосах – красные тоже. При жизни ее считалось, что такой нежной коже и пепельным волосам не идут яркие оттенки, однако теперь цвет одежды подбирался не столько к ее чертам, сколько к интерьеру ее склепа. Богачу нравилось входить в эту комнату и видеть, что все – и стены, и подобие гроба, и девушка – словно часть одной картины.
Сейчас он впервые в жизни чувствовал себя по настоящему беззащитным – как в дурном сне, когда без всяких сложных предысторий вдруг обнаруживаешь себя на городской площади обнаженным, а вокруг толпа, и все смотрят на тебя. Только на этот раз все было намного страшнее – потому что он обнажил перед темнолицей старухой не тело, а самое сокровенное, ту часть души, куда не был вхож никто из живущих. Она появилась неизвестно откуда и единственное, чем он по настоящему дорожил, отняла. Все эти годы старик ведь говорил с дочкой как с живой. Сначала – с болью и досадой, а потом, смирившись и перенастроившись, он сделал из мертвой красавицы воображаемого собеседника, того самого невидимого друга, которым в детстве часто обзаводятся мечтательные тихони. Не просто замороженный кусок мяса, который стал таковым, как только его пределы покинула душа. Нет, настоящий собеседник – старик обращался к дочери и словно слышал ее голос, отвечающий ему. Это был его друг.
Но сейчас миллиардер взглянул на девушку глазами старухи и видел лишь то, что увидел бы любой посторонний, переступивший порог этой комнаты, – холод и равнодушие мертвого тела. Эти руки, спрятанные в кружевные перчатки, никогда и никого не обнимут больше, эти подкрашенные губы не будут улыбаться при взгляде на чье то лицо, эти запорошенные инеем ресницы не дрогнут. Ничего и никогда не произойдет, и, по сути, эта облаченная в дорогой шелк форма ничем не отличается от килограмма замороженного фарша, который его экономка хранит в соседнем подвале.
Старик увидел, понял, и ему стало страшно – как будто бы только что, спустя много лет после реальной смерти Аннабель, он вдруг осознал, что ее действительно больше нет.
– Я чувствую, когда кому то пора, – с грустью заметила старуха. – Меня за это никогда не любили. Считали, что глаз у меня дурной, что я недобрым словом обрекаю людей на смерть. Но разве можно в действительности повлиять на чью то смерть? Нет, я не предрекала – просто чувствовала и шла на зов. А зачем – сама не знаю.
Старик бессильно опустился на каменный табурет и накрыл рукою сложенные ледяные руки дочери. Вдруг странное чувство появилось – ощущение последнего момента. В юности такое никогда не замечаешь, но с возрастом учишься распознавать вкус «никогда». И заранее чуять его.
В детстве вот как бывало – снимала его мать деревенский домик в какой нибудь далекой области, и проводил он там все лето, а для мальчишки лето – жизнь в миниатюре. И появлялись у него закадычные друзья, и в последние дни августа он, прощаясь, клялся, что отныне они будут неразлучны, и расстояния – ничто для настоящей мужской дружбы. А потом начиналась привычная жизнь, школа, какие то новые впечатления, и уже к октябрю он почти забывал лица тех, кто казался таким важным. И это маленькое «никогда» было для него не трагедией, а естественной частью круговорота бытия.
А с возрастом он стал острее чувствовать вроде бы и неважные для общей линии моменты разлуки. Побывал в Южной Африке, стоял на скале над морем и смотрел, как смешно пингвины скатываются с песчаной горки, – и вдруг пришла мысль, что ему уже под восемьдесят, и поездка была случайной, и послезавтра – рейс в Москву, и он больше никогда не увидит это море с белыми кудрявыми чубчиками на макушках волн. И казалось бы – на что ему сдалось именно это море, уж сколько в жизни его было и чужих стран, и морей, и скал, но почему то вдруг защемило сердце. Так люди относятся к покойным. Был некий человек где то на обочине твоей жизни, и не звонил ты ему почти никогда по доброй воле, а если вдруг случайно где то встречал, улыбался ему тепло и говорил непременное: «А давай как нибудь отобедаем там то, а?» И человек радостно соглашался, и вы расходились, чтобы опять забыть друг о друге на месяцы. И сколько раз забывал ты о дне его рождения, и сколько раз не позвал его на какую то вечеринку, потому что счел его присутствие лишним.
И вдруг ты узнаешь, что этот человек мертв. Приходит приглашение на панихиду или просто случайно кто то сообщает об этом. И что то странное происходит тогда – мысли возвращаются к образу мертвеца, и даже снится он иногда, и как будто бы сожалеешь, что трубка твоего телефона больше не скажет его голосом «привет».
Колени старика подогнулись, он рухнул на пол. Неотрывно смотрел он на бледное искусно подрумяненное лицо мертвой дочери, и вдруг показалось ему, что ресницы ее слегка дрогнули, а склеенные губы пошевелились.
Девушка как будто бы сглотнула и поморщилась, словно от боли. Старик не верил своим глазам – он забыл и о печальных размышлениях, и о странной старухе, которая, должно быть, все еще находилась в склепе, и вообще обо всем. Существовал только он и Аннабель, которая вопреки законам мира, знакомого старику, начала просыпаться. За долгие годы, что ее тело провело в тайном склепе, он забыл и о том, что такое нежность, и уж тем более о том, как она может быть проявлена.
Дочери наконец удалось распахнуть глаза – усилие ослабевших за годы мышц выиграло у хирургического клея. Взгляд Аннабель был совсем не таким, как запомнилось отцу, – не ясным и теплым – а пустым, как у силиконового манекена из дорогой витрины. И расфокусированным каким то. Будь это чужой человек, старик испугался бы, но это же Аннабель, родная, любимая младшая дочка, давно мертвая. Он дышать боялся – а вдруг все это мерещится, не спугнуть бы, ибо иллюзия все равно слаще мира, в котором он вынужден жить уже столько лет.
Происходившее завораживало – как будто бы на его глазах распускался сказочный цветок, ядовитое и удивительно прекрасное растение, как большая венерина мухоловка, пожирающая плоть. Вот и подкрашенные губы расклеились, красавица тяжело вздохнула, и старику показалось, что изо рта у нее пахнет пылью, тиной и немного спекшейся кровью, – как будто ее нутро пропитанными кровью тряпками набили.
Она повернула голову – сухо треснули позвонки, но девушка даже не поморщилась, – и наконец их взгляды встретились. Но ни радости узнавания, ни удивления, ни испуга не было на ее спокойном белом лице. Красавица расправила сложенные на груди руки и потянулась к отцу – у того в голове промелькнуло, что дочь еще не знает о случившемся с ее пальцем, о том, что плотные кружевные перчатки надеты на нее не просто так, а чтобы скрыть изуродованную руку. Что она теперь скажет, не будет ли сердиться, что он не сохранил красоту ее плоти?
Отвердевшие руки заключили его в объятия, и старик почувствовал горячие слезы на щеках, хоть до того был уверен, что вообще не умеет плакать. Кажется, он что то шептал, и вдруг ему стало трудно дышать, он даже сначала не понял, что случилось. Белые руки – кружево длинных перчаток царапало его кожу – сомкнулись на шее старика, сдавили с нечеловеческой, потусторонней силой.
Об этом случае потом долго писали газеты. К этому дому потом водили нелегальные ночные экскурсии. «Самые жуткие места нашего города» или что то в этом роде. Еще бы – миллиардер много лет держал труп собственной дочери в специально построенном подвальном холодильнике. Столько лет жил с этим мрачным секретом и умер, не расплескав его, – умер там же, в подвале, рядом с гробом ложем.
Причину смерти, кстати, врачи сочли странной. Стремительный отек Квинке – старик, видно, и сам не понял, почему вдруг его горло превратилось в непроходимую соломинку, почему такой естественный процесс – дыхание – стал невозможным. При этом на лице переставшего дышать старика навсегда застыло выражение удивленного счастья – словно он увидел родное лицо после долгой разлуки. Или еще какое то чудо.
Но ведь никого рядом не было. Ничьих следов в доме не нашли. Только сам богач, ну и дочка его умершая – Спящая Красавица, как тут же назвала девушку падкая на пафос желтая пресса.

Вернуться назад