Главная

   Регистрация

   Правила

   Добавить историю

   Чат

   RSS новости

   Связь

Главная
Регистрация
Правила
Добавить историю
Чат
RSS новости
Связь
Страшные истории слушать и читать

Страх »

Приворот

Дата: 4-02-2015, 14:13 |

Приворот


В начале августа я вдруг обратила внимание, что Один Мужчина влюблен, и это горько и упоительно. Упоительно – потому что, как и большинству живущих под луной, это состояние было ему к лицу, делало его моложе и светлее. Горько – потому, что влюблен, да не в меня. Взгляд его теперь был устремлен куда то в видимые одному ему дали, губы сами собою складывались в полуулыбку, морщинка, давно углубившаяся между бровей, разгладилась, как у блаженного или мертвеца.
Он улыбался, когда слушал музыку. Даже Леонарда Коэна. Dance me to the end of love – это на самом деле даже не об окончании романа песня, а о скрипичном оркестре, который играл в концлагерях, когда посеревших от немощи людей караванами отправляли в газовые камеры. Я когда то прочитала об этом в Сети.
Он улыбался, когда читал эсэмэску. Я украдкой рассматривала его лицо и пыталась угадать, какие именно буквы явил ему экран мобильного.
Мы познакомились два года назад, ранней весной, а уже в начале лета я тоже писала ему дурацкие эсэмэски. Уверена, что он улыбался, их читая. Тогда, два года назад, наша близость распускалась вместе с летом – когда зацвела сирень, мы еще гуляли по Измайловскому парку «едва соприкоснувшись рукавами», а когда с рыночных рядов исчезла последняя клубника, уже была страсть. Бесконечное слияние – мы использовали любую возможность, чтобы прильнуть друг к другу, дома ли, в запаркованной ли машине, на последнем ли этаже дома, в подворотне, в сквере, на бульваре.
И вот было начало августа, последние жаркие дни, и я любовалась его одухотворенным лицом, а он все чаще смотрел мимо. Нет, он тянулся ко мне, но скорее как к хорошему товарищу. Мы болтали, смотрели кино, заказывали суши, он готовил для меня гуакамоле, а я для него – яблочный пирог. Я рассматривала его лицо, мне было и больно, и хорошо. Я очень скучала по тем дням, когда он ходил такой же вдохновенный, только причиной тому было мое существование.
Конечно, меня страшно заинтересовало, кто его вдохновляет теперь. Низшим аспектом этого интереса была банальная ревность, жгучая, раздирающая, по ощущениям похожая на сучковатое дерево, разросшееся в легких, – когда я думала об этом, становилось больно дышать – как будто бы изнутри меня царапали ветки. Высшим – жажда восхищения. Если я люблю и желаю этого мужчину, а он – любит и желает еще кого то, значит, наверняка этот некто достаточно прекрасен для того, чтобы стать и моей путеводной звездой. В конце концов, нам нравилась одна и та же музыка, одни и те же книги, одна и та же еда – почему бы не восхищаться и одной и той же женщиной.
Мне было интересно, как она выглядит, какие духи любит и какие стихи, высокая ли она, понимает ли, как ей повезло. И что у них за отношения – еще пока нежно дружат или уже мнут пропотевшие простыни.
Тогда, в августе, я сомневалась, но уже в начале осени однажды ощутила от него странный запах – это было что то неописуемое, на биологическом, животном уровне. Так собаки безошибочно чуют тех, кто смертельно напуган. Природа даровала мне сверхчуткость, я всегда была мастером полутонов, умела читать взгляд, понимать с полуслова, чувствовать ложь даже не осуществленную, а только еще задуманную. Я поняла, что яблоко надкушено, небеса разверзлись и Ева с Адамом провалились вниз, где их ждали коньяк и постель.
Я давно стараюсь не относиться ни к чему как к сугубо положительному или отрицательному событию. Мне кажется, это мудро – не окрашивать события в черный и белый цвет, а воспринимать их уроком. Нет, я отнюдь не блаженный бодхисаттва – в ту осень я плакала столько, сколько никогда в жизни. На людях держалась – все привычно считали меня веселой. И при Одном Мужчине держалась – он даже говорил, что я слишком много шучу.
Мужчина был человеком довольно замкнутым, и единственным местом, где он мог познакомиться со своей Евой, был Интернет. К ноябрю у меня окончательно поехала крыша, я зарегистрировалась на всех сайтах знакомств, чтобы найти его. Это оказалось намного проще, чем я думала, – я то приготовилась пролистать сотни страниц, но он обнаружился на первом же сайте, в первой же сотне пользователей.
Там была его фотография – одно только лицо, задумчивый взгляд устремлен вниз. Вместо имени он указал слово – Самадхи. Состояние тончайшего блаженства, квинтэссенция рая. Это он в точку – лично для меня его присутствие так и воспринималось. Этим объясняется и то, что еще в августе я не послала все это к чертям.
Мне было очень, очень, очень трудно жить с этим секретом.
Но казалось, что если я буду доверчивой, то он сам мне расскажет, однажды. А он только говорил, что любит меня. И в его глазах было тепло, но не было желания, и Бога тоже не было. Бог смотрел из его глаз на ту, другую, Еву, которая увидела на сайте его лицо и написала ему что то вроде: «Самадхи – это творческий псевдоним? У вас интересное лицо, я хочу вас увидеть».
К концу декабря я была похожа на запертую плотиной реку. Мне было жизненно необходимо вырваться, перестать клокотать и пениться белыми барашками волн и принять в объятия окрестные луга и долины. И тогда я рассказала обо всем подруге. Нарочно вызвала ее в гости, напоила горячим шоколадом и рассказала все по порядку. Та слушала молча, и ее резюме, поступившее после короткого осмысления, было неожиданным.
– А хочешь я дам тебе телефон одной бабки? – спросила она.
Я не сразу поняла, что подруга имеет в виду:
– Эта бабка – психолог? Или киллер?
– Просто бабка. Живет в деревне, в ста километрах от Москвы. К ней обычно запись за три месяца вперед, потому что бабка реально мощная. Но я хожу к ней уже пять лет, и, если попрошу, она тебя примет. Только это недешево.
– И что она сделает? Погадает на кофейной гуще?
– Что хочешь, – пожала плечами подруга, как будто мы говорили о чем то совсем привычном и будничном. – Может, сделать «отсушку». Ты его забудешь. Он станет неприятным для тебя.
– Это вряд ли возможно.
– Ну или приворожит.
– Глупо.
– А ты попробуй. Что ты теряешь? Кроме денег, конечно. И времени на дорогу.
Той зимой мне исполнилось двадцать пять лет. Это была первая несчастливая любовь в моей жизни. Воспитанная атеистами советского розлива, я, разумеется, не верила в безусловное могущество какой то неведомой бабки. Но, во первых, нервы мои были расшатаны, во вторых, многомесячная апатия, в болото которой погрузила меня вся эта история, требовала хоть какого то деяния. В третьих, деньги у меня были. В четвертых, мы с подругой выпили вина. И я решилась.
– Ладно. Давай свою бабку. Я на девяносто девять с половиной процентов уверена, что это чушь. Но если не поеду, оставшаяся половина процента меня доест.
Подруга тотчас же набрала какой то номер, а когда ей ответили, удалилась в ванную и недолго с кем то разговаривала. А вернувшись, радостно сообщила, что бабка готова принять меня завтра же, денег с собою надо взять столько то, адрес – вот.
– Только ни в коем случае не опаздывай, а то она может отказаться с тобой работать. Строптивая бабка, избалованная.
На следующий день я проснулась в половине шестого и, чувствуя себя дремучей идиоткой, потащилась на вокзал.
В электричке было холодно и душно. Я пыталась читать журнал, но ко мне все время привязывался какой то пропойца моих лет, в грязных джинсах и с гитарой за спиной. Он почему то считал, что мы должны выйти на ближайшем полустанке, купить пару бутылок водки, найти живописную лавочку и хором петь под гитару, а потом он на мне женится и у нас будут дети. К концу путешествия я готова была его убить.
Нужную деревню я нашла довольно быстро. От станции пришлось идти больше получаса, но подруга нарисовала подробный план.
Это была обычная деревенька – почерневшие от старости домики в два ряда, деревья в изморози, из труб к низкому серому небу поднимался парок.
Когда я шла между домов, разыскивая нужный, мне встретилась женщина средних лет, в повязанном крест накрест платке. У нее было обветренное лицо, иней на бровях и сочные яркие губы. Хмуро на меня уставившись, она спросила:
– Ты… к этой, что ли? К Прасковье Петровне?
– А как вы догадались?
– Да вас тут сотни, – поджала губы женщина. – Я бы на твоем месте поехала восвояси. Пока цела.
– А то что?
– Сгубит, – приблизив ко мне рыхлое лицо, прошептала она.
Я сделала шаг назад. От женщины пахло лежалым ватником и кислой капустой. Глаза у нее были водянистые и пустые.
Дом Прасковьи Петровны с улицы выглядел заброшенным – невозможно было поверить, что на самом деле каждый день сюда приезжают десятки людей, чтобы оставить старушке немаленькие деньги в обмен на ее странное искусство. Отворив калитку, я прошла по узенькой тропинке между сугробами, поднялась на крыльцо и осторожно постучала.
На соседнем дворе завыла собака – монотонно, горько. Когда я была маленькая, родители на все лето отправляли меня к бабушке в деревню, и там все считали, что собаки воют к мертвецу. Первыми чуют смерть и начинают оплакивать того, кто еще дышит, но уже ходит в тени ее черных крыльев.
Дверь бесшумно распахнулась, и я увидела ту, ради которой и проделала этот длинный путь. Прасковья Петровна оказалась крошечной неулыбчивой старушкой, с поредевшими белыми волосами, частично обнажающими розовый, в пигментных пятнах, череп. У нее были очень светлые, почти белые, глаза, без зрачков. Слепая.
Когда я по ее приглашению ступила внутрь, Прасковья Петровна вскинула голову и повела носом, как животное. И с одной стороны, я понимала, что слепые вынуждены доверять другим органам чувств, а с другой – было неприятно смотреть, как она ко мне принюхивается.
Старушка пригласила меня в «залу». Дом ее был чистый и простой. Дощатые пол и стены, как принято в деревнях, цветы на подоконниках, недавно побеленная печь. Под ноги мне бросился кот, крупный и полосатый, хвост трубой – я хотела его погладить, но старушка отпихнула кота ногой.
– Садись за стол, – скомандовала она. – Привораживать пришла?
– Не знаю, – честно ответила я. – Может, и так. Плохо мне. Сердце болит. Подруга сказала – вы и «отсушку» можете, и приворот.
– Я и убить могу, – криво улыбнулась бабка.
Годы съели ее губы, и рот стал похожим на темную расщелину.
– Так вы мне… поможете?
– А то. Деньги вперед. И не думай, что если я слепая, то меня можно обманывать.
– И не собиралась. – Я передала ей заранее приготовленный конверт, в который бабка сунула нос, словно по запаху купюр можно было определить их «калибр».
– Значит, приворот, – видимо оставшись довольной, она небрежно сунула конверт в карман, – как и всем. Одна беда с вами, эгоистами, наслушаетесь сказок, а любить не умеете, только мучаете друг друга почем зря, а мне расхлебывать, и расплачиваться. Ты хоть знаешь, что за такие вещи платить придется?
– Так я же…
– Да не деньги я в виду имею, – брезгливо поморщилась Прасковья Петровна. – На всякий случай предупреждаю тебя, дуру, что на моем горбу в рай не въедешь. Я тебе оплачивать дорогу не собираюсь, сама заплатишь.
Поерзав на стуле, я покосилась на дверь. В тот момент мне показалось, что бабка – сумасшедшая. Мне было и не по себе, и немного страшно, и любопытно, что будет дальше. И кажется, впервые за эти месяцы сердце перестало саднить.
– Фотографию принесла? Вот тебе спирт, протри руку. – Она поставила на стол темную склянку и сунула мне в руки пакет с ватными дисками.
– А… Зачем руку?
Прасковья Петровна приблизила ко мне лицо. Мне было неприятно смотреть в ее страшные белые невидящие глаза, но я не посмела отвернуться – в старухе было что то от дикого зверя, который кожей чувствует все, что происходит вокруг. И запах ее дыхания не был «человеческим», нутряным – я чувствовала пепел и горечь незнакомых трав.
– Тебе приворот нужен или что? У меня нет времени нянчиться с тобой. Если передумала – верну деньги и убирайся отсюда.
– Нет нет!
Я выхватила из пакета диск, дрожащими руками откупорила бутылочку, торопливо протерла руку. Потом порылась в сумке, норовившей соскользнуть с колен, точно кот, которому приелась ласка. Накануне вечером я долго рассматривала фотографии Одного Мужчины, выбирая подходящую для ритуала, – хотя кто бы рассказал мне о критериях. Год назад мы провели выходные в Праге, это были счастливые солнечные дни, пропитанные и самой любовью, и детским нежеланием верить в формулу царя Соломона – о том, что «пройдет и это». И я сфотографировала его на мосту – он доверчиво смотрел в объектив, не подозревая, что спустя четыреста с чем то дней эта направленная в мою сторону улыбка будет использована для того, чтобы ломать его волю и резать его крылья. Счастливый, красивый, волосы растрепаны.
– Вот.
Старуха провела по снимку желтым сухим пальцем. Этот момент – чужой палец на его отображенном лице – впоследствии вспоминался как точка невозврата и как самое страшное, что я пережила в тот день.
Я была почти спокойной, когда бабка завесила окна темными плотными шторами, когда зажгла длинную черную свечу, достала из кармана клубок ниток и нож с деревянной ручкой и коротким блеснувшим лезвием, когда она скомандовала:
– Руку! И больше ни слова, говорить буду только я.
С ледяным спокойствием, словно половину жизни она провела в операционной, Прасковья Петровна точным движением полоснула лезвием по моей руке. Надрез получился не настолько глубоким, чтобы впоследствии оставить мне на память шрам, однако достаточным, чтобы появилась кровь – сначала скупая капля, потом и тонкий ручеек.
Кровь капала на снимок, прямо на лицо Одного Мужчины, старуха же, запрокинув голову, бормотала что то бессвязное на незнакомом певучем языке. Ее плечи тряслись, в горле клокотала слюна, а на сухих губах выступила белая пена. Затем она оттолкнула мою руку, схватила свечу и подожгла фотографию. Я видела, как скукоживается лицо, мост за ним, безмятежное пражское небо. Хотелось плакать.
В комнате стало душно, пахло воском, кровью, теплым деревом, кисловатым старческим потом. Старуха собрала воск, вмешала в него получившуюся горстку пепла и в два движения вылепила крошечного человечка. Потом в ход пошли красные нитки – толстые старухины пальцы двигались быстро, как у прядильщицы, – спустя, должно быть, минуту человечек был обмотан нитками, и черную восковую плоть скрыли красные одежды. Старухино тело содрогалось, она была похожа на одержимую. Закончилось все мгновенно, как тропический ливень. Вот она уже открыла глаза, встряхнула плечами и со спокойным: «На!» положила куклу мне в ладонь, и даже дыхание ее было глубоким и безмятежным.
Спустя минуту я начала сомневаться – не привиделось ли мне все это: ее бормотание, странные слова, взлетающие к потолку, конвульсии?
– Что это? Что мне с этим делать?
– Это он. Теперь твой, – криво усмехнулась старуха. – А что делать, тебе решать. Хранить, наверное. Но можешь и выбросить. Мне все равно. Твое время истекло, уходи.
Как в тумане я добралась до станции, дождалась электрички. У меня с собой была книга, но читать не хотелось. Я пребывала в странной прострации – смотрела на заснеженные ели за окном и чувствовала себя пустой, как высохшее озеро. Добравшись до дома, я не раздеваясь рухнула в кровать и проспала до полудня следующего дня.
Проснувшись, позвонила подруге – той самой, что рекомендовала обратиться к Прасковье Петровне. Новый день, начавшийся с будничной варки кофе в старенькой турке, увлажняющей маски для лица и тридцатиминутной йоги по видеоинструкции, стер тягостные впечатления дня минувшего. Во мне проснулся циник, и я начала жалеть, что потратила столько денег непонятно на что.
– Ты немного подожди, – попыталась успокоить подруга. – У Прасковьи Петровны результат быстрый – обычно двадцать четыре часа, не больше.
– Она ничего такого не обещала.
– Да она вообще не из разговорчивых, – рассмеялась подруга.
До самой ночи я пребывала в гнетущем состоянии опустошенности. А ближе к полуночи вдруг вспомнила о восковой куколке, обмотанной красными нитками. Там, в деревне, я обернула ее в бумажную салфетку и убрала в потайной карман сумки. И вот теперь, уложив ее на ладонь, я ощутила странное спокойствие, которое было похоже на эффект пилюли, а не на результат неких внутренних усилий. Мне казалось удивительным, что слепая старуха за тридцать секунд ухитрилась вылепить из твердеющего воска такую внятную и даже, пожалуй, красивую (насколько вообще может быть красивым схематичный символический предмет) куклу.
И вдруг мой телефон пискнул – не привыкшая к поздним эсэмэскам, я от неожиданности сжала ладонь и едва не сломала куколке шею.
Писал Один Мужчина, текст был странным. «Мне очень, очень, очень надо тебя увидеть». Это «очень», повторенное трижды, звучало как надрыв и совершенно не вписывалась в то, что я успела узнать об Одном Мужчине за почти восемьсот дней знакомства.
Я набрала его номер:
– Что случилось?
– Да в общем, ничего, – его голос звучал устало. – Просто вдруг вспомнил о тебе и понял, что мне немедленно надо тебя увидеть. Кажется, мы не виделись сто лет.
– На самом деле, дня три… Ты хочешь приехать? О чем то поговорить?
– Нет, не поговорить… Просто приехать. Если ты не против.
Я была не против. Сон сняло как рукой, и за те три четверти часа, пока он добирался до моего дома, я успела уложить волосы, спуститься в круглосуточный супермаркет за эклерами и приготовить гаспачо. Но деликатесы Одного Мужчину не интересовали.
Он удивил меня с порога – странным блеском глаз и ярким румянцем. Как будто бы у него была высокая температура.
– Я так соскучился, – он прижал меня к влажной куртке.
На меховом воротнике таяли снежинки, дыхание было тяжелым, как у загнанного скакуна. «Неужели сработало? – мелькнула мысль. – Это же такая чушь… Какая то дремучая старуха, какая то восковая кукла… Скорее всего, просто совпадение». При этом всю жизнь я верила не в совпадения, а в непостижимую, но существующую логику мироздания.
Один Мужчина опрокинул меня на пол, торопливо развязал пояс на моем халате и набросился на меня с такой дикарской жадностью, словно я была колодцем в оазисе, а он – измученным странником, в морщины которого намертво въелся горячий песок. А потом на руках отнес меня в кровать и все гладил мое лицо:
– Я так соскучился… Вдруг такая нежность к тебе нахлынула…
Он остался на всю ночь, хотя у меня была неширокая кровать, а Один Мужчина всегда утверждал, что сон – святая территория, на которую желательно ступать в полном одиночестве. Совместное же засыпание – не показатель близости, а реверанс нищете.
Утром я проснулась от ощущения взгляда на моем лице. Приподнявшись на локте, он рассматривал меня так пристально, что я ощутила неловкость, быстро растаявшую от волшебной формулы: «Как же ты прекрасна». Мы вместе позавтракали, а потом отправились каждый в свой офис, но раз в четверть часа телефон являл мне его послания: что он скучает, что любит меня, что впервые в жизни у него такое желание близости.
В обеденный перерыв я вызвала подругу на кофе. Она работала в том же офисном центре, несколькими этажами выше.
– Ты не поверишь. Кажется, сработало! – возбужденно шептала я, дуя на горячую молочную пену. Аппетита не было, и большая чашка капучино стала моим обедом.
– Почему это не поверю? Я же тебе говорила – уже пять лет знаю Прасковью Петровну. Ни одной осечки.
– Его как подменили. Все время хочет быть на связи, спрашивает, когда увидимся. А раньше мы просто встречались раза два в неделю и были, вроде бы, довольны. У него даже взгляд изменился. Смотрит на меня как религиозный фанатик на икону.
– Ты же этого и хотела, да?
– Да… – я помолчала, – правда, теперь я чувствую себя виноватой. Вдруг он вовсе не этого хотел. Если бы он вел так себя по собственному желанию, я была бы на седьмом небе. А так… Все время маячит мысль, что я его заставила.
– Это естественный комплекс вины, – вздохнула подруга. – В первый раз я сон из за этого потеряла. А потом ничего, привыкла.
Я взглянула на нее с интересом. Она была старше меня года на три. Обычная московская девушка, привыкшая карабкаться и бороться за все – работу, мужчин, счастье. Я называла ее «подруга», но на самом деле скрепила нас отнюдь не духовная близость – скорее территориальный фактор. О прошлом друг друга мы не знали почти ничего.
– А тебе часто приходилось обращаться именно за приворотом?
– Три раза, – пожала плечами она. – И не надо так на меня смотреть. В первый раз я тоже думала, что больше никогда. Но соблазн оказался слишком сильным. В конце концов, в городах и так все друг друга обманывают. Маски, которые мы носим, чтобы казаться хорошими. Наши каблуки. И поролон в лифчике. Сексуальный шантаж. Помнишь, ты сама рассказывала о психологической технике «бразильский душ»? Когда ты то обливаешь мужчину холодом, то обдаешь жаром. Шаг вперед, два шага назад, пока все нервы ему не вымотаешь и он не окажется у твоих ног. По моему, приворот даже честнее. По крайней мере, он дарит счастье.

Прошла неделя, потом другая, третья. Наступила весна. Кажется, я была счастливой – впервые за последние дни вдруг ощутила ногами не шаткую палубу, а твердыню земли. Мне хотелось врасти в эту землю корнями, поднять ветви к небу и качать ими сотни лет, обрастая птичьими гнездами. С Одним Мужчиной мы почти не расставались. Сложно было понять, на чьей территории мы обитаем. Целый чемодан моих вещей «первой необходимости» перекочевал в его квартиру, я тоже освободила несколько полок для его рубашек, брюк и книг. Он вдохновенно планировал будущее – убеждал, что мы должны пожениться уже летом. Я была не против. Я стала сытой и спокойной. А маленькая восковая куколка лежала в специально купленной для нее шкатулке, в верхнем ящике стола.
Где то в самом начале апреля я однажды проснулась среди ночи в странном ощущении тревоги. Может быть, сон дурной увидела – и не запомнила. Сердце колотилось, пот пропитал ночную рубашку. Было светло – полная луна изливалась на одеяло. Я решила пойти в кухню и выпить воды, спустила с кровати ноги и вдруг увидела его.
Один Мужчина сидел на стуле возле кровати и смотрел на меня, и у него было такое лицо, что мое успокоенное пробуждением сердце забилось еще сильнее. Чужое лицо, страшное. Ноздри раздувались, губы были плотно сжаты, глаза – сияли. Я протянула руку и потрясла его за плечо:
– Что с тобой? Почему ты так смотришь на меня?
Он как то странно дернул головой, и его лицо стало прежним – каким я привыкла его видеть. Он мелко заморгал и вообще казался удивленным:
– Что?.. Не знаю. Я не спал?
– Ты так смотрел на меня… Мне не по себе.
– Прости. – Он поцеловал меня в висок. Запах его волос и кожи успокаивал. – Может быть, заварить тебе чаю?
– Ты никогда не говорил, что был лунатиком!
– Я и сам не знал… Ладно, расслабься, что же ты. Подумаешь – полюбовался тобою. Это значит: я помню о том, что ты самый главный человек в моей жизни, даже когда сплю.
Сердце мое колотилось еще долго, но на рассвете мне все же удалось погрузиться пусть в нервный и поверхностный, но все таки сон. А потом странный случай и вовсе забылся. Я была окружена вниманием и теплом и чувствовала себя так, словно меня баюкают в колыбели. И все окружающие заметили, какая я стала спокойная и красивая, и каждый второй норовил нарушить мою личную дистанцию бестактным вопросом: «А не беременна ли ты?» Один Мужчина тоже все чаще твердил о том, что хочет ребенка – девочку, чтобы видеть мое продолжение, чтобы она была похожа на меня и он бы словно в детство мое заглянул. Это казалось мне немного болезненным – детей ведь хотят не для того, чтобы заглянуть в чье то прошлое или увидеть чье то отражение. Но в целом я была счастлива. И ничуть не жалела о визите к бабке – тогда мне казалось, что это изменило всю мою жизнь.
Однако прошло еще несколько недель, и ночное происшествие повторилось – снова я проснулась с колотящимся сердцем от ощущения дурного предчувствия – беспричинного, потому что тот вечер был безмятежным, мы смотрели «Игры престолов», ели суши и болтали о том, как повезло нам встретить друг друга и какое удивительное будущее нас ждет.
Я подскочила на кровати и снова увидела его – на этот раз он склонился надо мною, низко, как будто принюхивался. И снова это незнакомое страшное выражение – ноздри раздуваются, в глазах – пустота, из уголка приоткрытого рта стекает струйка клейкой слюны.
Я протянула руку – хотела, как и в прошлый раз, потрясти его за плечо, разбудить, чтобы он снова стал родным, предлагающим заварить чаю, успокаивающим… – и даже не сразу поняла, что случилось, просто инстинктивно отдернула руку, которую словно кипятком обожгло. И только спустя несколько секунд до меня дошло – он же укусил меня! Молниеносно подал вперед лицо и куснул меня за руку, сильно, до крови! Кажется, я больше удивилась, чем испугалась. Никто и никогда не поднимал на меня руку. У меня были тихие интеллигентные родители, и я всегда влюблялась в тихих интеллигентных мужчин. Поглаживая укушенное место, я завопила:
– Проснись! Что же ты?! Сейчас же просыпайся!
Но это было бесполезно. Мужчина вел себя как дворовый пес, которого годы, проведенные в поиске тепла и пищи, сделали холодным и недоверчивым. Он быстро вскинул руку и нервно почесал лицо – в этом жесте тоже было что то звериное. Я бросилась вон из комнаты – надеялась добежать до ванной, запереться или даже выбежать в ночнушке из квартиры и опозориться перед соседями, подняв крик. Но он настиг меня, он был сильнее.
Я оказалась на полу, Один же Мужчина навалился на меня всем своим весом, из его открытого рта капала слюна – на мое лицо, шею, грудь. В его горле клокотало рычание, его ногти царапали мою кожу. Я завизжала и зажмурилась, я так надеялась проснуться, не хотелось верить, что все это правда, что все это – и есть моя жизнь. Боли я почти не чувствовала.
На следующее утро врач травмпункта недоверчиво рассматривал укусы на моем теле. Выглядела я так, словно на меня напала стая зараженных бешенством обезьян. Синяки, кровоподтеки, следы зубов, откушена мочка уха, все волосы в запекшейся крови, на шее глубокие царапины. Вызвали милицию – с хладнокровием зомби я написала заявление. Никто мне не верил. «Что значит – ни с того ни с сего? – спрашивали меня. – Вот так и накинулся? Начал кусать? И он никогда раньше не проявлял агрессию?.. Искусал вас во сне?.. И куда же он делся?»
Один Мужчина и правда пропал. Утром я обнаружила себя на окровавленном грязном полу, и больше никого в квартире не было. Похоже, ушел он без куртки и босиком.
Все мне сочувствовали. Кто то посоветовал снять другую квартиру – что я и сделала. Время шло, я принимала антидепрессанты, ела много сладостей и никогда не проводила вечера в одиночестве. Постепенно ужас отступил, я даже, кажется, перестала верить в реальность случившегося. И иногда ловила себя на стыдной мысли, что все еще по Одному Мужчине скучаю. Никто не знал, где он, его объявили в розыск, его телефон остался в моей квартире, он перестал ходить на работу, и все в глубине души считали, что, придя в себя той ночью, он ужаснулся содеянному и покончил с собой. И когда нибудь Москва река вынесет к грязным своим берегам его раздувшееся объеденное раками тело.
Но в середине лета в мою дверь позвонили – что меня не удивило, потому что я ждала курьера с пиццей. Легкомысленно распахнув дверь, я чуть не завизжала от ужаса, потому что на пороге стоял он – сильно похудевший, небритый, в каком то странном пальто (ночь была душной и теплой, а пальто – шерстяное, молью поеденное, как будто бы у беспризорника отобранное). Он вдвинулся в прихожую так быстро, что я ничего не успела сделать, – и сразу бросился на колени, и по щекам его текли слезы.
– Прости меня… Это какой то кошмар. Я не знаю, что делать. Жил на даче заброшенной, много размышлял. Я же все помню… Ты думала, что я спал, но я помнил, как все было. Как будто дикий зверь в меня вселился… Я смотрел на тебя, безмятежно спавшую, и думал, что люблю тебя так, что готов сожрать. Это пульсировало в висках – сожрать, сожрать… Знаешь, в каннибализме есть своеобразная эротика…
– Перестань. Замолчи! Я вызову милицию.
Он даже меня не слушал:
– Я представлял, что ты будешь со мною, во мне… Когда любовники снимают одежду и являют друг другу то, что скрыто от посторонних глаз, тело, – это лишь имитация близости. А я смотрел на тебя и желал близости истинной. Я увижу тебя всю, твою кровь, внутренности, кости. То, что обычно прячут… Мне так казалось… Я готов на все, лишь бы ты меня простила. Я пройду лечение, я лягу в психушку…
Он закрыл лицо грязными ладонями, плечи его затряслись. Это дало мне шанс – рванувшись к двери, я выбежала в подъезд, а потом и на улицу, и бежала до тех пор, пока хватало дыхания.
И вдруг я вспомнила – есть же шкатулка, в шкатулке лежит восковая куколка, которую дала мне бабка. Моя новая квартира окнами выходила на парк, главной достопримечательностью которого считали небольшой, но довольно глубокий пруд, с кувшинками, утками и непрозрачной темной водой. Тем же вечером я обмотала шкатулку скотчем и выбросила ее в пруд.
А утром раздался звонок. Следователь, который вел мое дело, сообщил, что Одного Мужчину наконец нашли – к несчастью, мертвым. То ли он желал этой смерти, то ли просто был неосторожен – принял большую дозу спиртного и зачем то полез купаться в городской пруд.
Я никому и никогда не рассказывала об этой истории – с самого начала. Те, кто был знаком лишь с мозаичными ее деталями, мне сочувствовали, считали меня жертвой психопата и даже радовались, что этот кошмар позади, – насколько можно вообще радоваться истории, в которой замешана чья то смерть. Чувство вины мучило меня только первые несколько лет – затем же я почти поверила сочувствующим.
Распечатать Просмотров 979 Вернуться назад

Комментарии:

Оставить комментарий
Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.


При использовании материалов ссылка на источник обязательна.
Copyright © 2012 All Rights Reserved.