Главная

   Регистрация

   Правила

   Добавить историю

   Чат

   RSS новости

   Связь

Главная
Регистрация
Правила
Добавить историю
Чат
RSS новости
Связь
Страшные истории слушать и читать

Страх »

Мальчик с пальчик

Дата: 4-02-2015, 14:09 |

Мальчик с пальчик


Эта жуткая история произошла в небольшом городишке на берегу Черного моря, в начале девяностых, и потом годами обсуждалась местными жителями, обрастая новыми подробностями.
Тихий курортный городок, с октября по май почти пустой, никаких новостей, и поэтому время плавится так медленно, что старожилам уже к сорока годам начинает казаться, что за их плечами – вечность. Да и в сезон городок не был похож на Ялту или Евпаторию, кишащие толпами, – здесь туристам можно было предложить только море и пляжи с сероватым песком, поэтому приезжали в основном мамы с маленькими детьми, да пенсионеры.
И вот в самый первый день лета, ранним утром, одна из местных жительниц зашла во двор соседки, чтобы попросить яиц. Долго звала, но та не отвечала, и, заметив, что дверь дома не заперта, визитерша с дежурным: «Есть кто живой?» ступила внутрь.
Потом она рассказывала следователю, что еще на пороге почувствовала слабость в коленях, что некое «шестое чувство» подсказало: что то не так. «Есть кто живой?» – повторила она, проходя в гостиную, но никто ей не ответил, потому что на протяжении последних трех часов живых в доме не было. Зато были два мертвеца – спустя несколько минут женщина нашла их лежащими в собственной постели.
Она едва взглянула, и тут же сползла по стене, и потом ползком выбиралась на улицу, и ей казалось, что ее душит воротник. Это было так страшно. Кровь повсюду. Только спустя полчаса она догадалась позвонить в милицию, а до того ощущала себя попавшей в липкий кошмарный сон – сидела на траве у соседского дома, прислонившись к старой яблоне, и с места двинуться не могла.
Единственной версией следователей было предположение о случайности – о том, что некий маньяк гастролер, ведомый не логикой, но голодом, забрел в первый попавшийся дом, открыв первую попавшуюся незапертую дверь. Крадущаяся в ветвях рысь не ищет духовного реванша – она просто чует пульсацию чужой крови и готовится к прыжку.
Супруги Черепановы жили бедно и незаметно, врагов у них не было, соседи отзывались о них с улыбкой. Они никогда не брали в долг, не жалили никого острым словом и не обладали чем то хоть сколько нибудь выдающимся, что могло встревожить чужую зависть. Прожили в браке тридцать лет и, вроде бы, любили друг друга – это была не любовь страсть, но любовь, вызывающая желание отдавать и заботиться.
Таких людей, как они, обычно хоронят беспафосно, а на поминках много говорят о душе и небе. Таких не находят в окровавленной постели с выколотыми глазами.
Соседка долго потом пила валокордин, каждую ночь, засыпая, она видела мертвых Черепановых, из глаз которых торчат рукояти кухонных ножей. Черные пластмассовые рукояти вместо глаз и ручьи крови по щекам, на подушках, на стенах. Четыре кухонных ножа. Это было не ограбление, не пьяные посиделки с выплеском страстной злости, не холодная месть, а… не пойми что. Зверство, не имеющее мотива.
Однако, в который раз перебирая фотографии с места преступления, молодой следователь по фамилии Бухарин, которого прислали из областного центра, задумчиво морщил лоб и прикуривал очередную сигарету. Что то не давало ему покоя, какая то деталь – и он никак не мог сообразить, какая именно.
Бухарин был человеком внимательным и педантичным. Хорошая память, умение дробить картинку на миллион деталей когда то помогали ему выиграть все возможные юношеские областные олимпиады по шахматам, а потом привели в профессию, которая влекла мрачной романтикой, но с годами все больше разочаровывала, потому что оказалась скроена не из загадок и многоходовок, а из тонн бумажной работы и формальных допросов участников кабацких драк. Что то в этой истории было не так.
И вот однажды, неделя уже прошла, он вернулся на место преступления, аккуратно открыл перочинным ножиком все еще опечатанную дверь, вошел в комнату, которую еще не отмыли от побуревших пятен крови, сел на неудобный табурет, сосредоточился и осмотрелся.
У Черепановых было просто и чисто – самодельная деревянная мебель (хозяин дома немного столярничал), увядшие за эту неделю цветы на подоконнике, белые хлопковые шторы с вышивкой, старомодные бумажные обои «в рубчик», на стене – часы с кукушкой, давно переставшие звонить, и фотопортрет молоденькой Екатерины Черепановой. На портрете этом задумчивый взгляд Бухарина и задержался дольше.
Убитой было слегка за пятьдесят, но она явно не принадлежала к числу тех, кто «ягодка опять». Смуглое сероватое лицо, глубокие борозды на лбу, складки, ведущие от уголков губ к подбородку, рот скукожился и увял, и даже по обезображенному убийцей лицу можно было предположить, что Екатерина Черепанова жила в скорби. Бухарин вспомнил, что и соседи так о ней отзывались – незаметная, тихая, грустная, «ходит как тень», смотрит в пол, говорит мало, плакать – не плачет, но в глазах – какая то тоска, а когда спросишь: «Что случилось?», она выдает отрепетированную легкомысленную улыбку и отвечает, что просто устала, трудный был день.
А вот девушка с фотографии, висевшей на стене, была совсем другой. Казалось, ей с трудом дается позирование – те жалкие несколько секунд, которые требуются фотокамере, чтобы зафиксировать чье то лицо. У нее были веселые карие глаза, чуть вздернутая верхняя губа, кудрявая челка, веснушки, и вообще она выглядела как человек, который всегда готов к улыбке – дай только повод улыбнуться миру.
Соседи уверяли, что жизнь Черепановых тяжелой не назвали бы. Богачами те не были, но и не бедствовали никогда, детей не нажили, но и не выглядели сожалеющими. Почему же эти три десятка лет так безжалостно расправились с «легким дыханием» девушки и превратили смешливого ребенка в скорбную рано состарившуюся тень? Какой была жизнь Екатерины Черепановой, о чем она так напряженно годами грустила? Не было ли у нее тщательно оберегаемого секрета, который в итоге привел ее к такой страшной кончине?
Бухарин нерешительно подошел к лакированному трюмо. Если бы начальство узнало, чем он тут занимается, он потерял бы работу навсегда. Но что такое риск по сравнению с азартом охотника, взявшего след. Повернув латунный ключ, следователь присел на корточки перед распахнувшейся полкой и за несколько минут нашел именно то, на что втайне рассчитывал, – тоненький фотоальбом, вмещавший в себя несколько десятилетий чужой жизни.
Устроившись на подоконнике, Черепанов перелистывал страницу за страницей. Несколько черно белых, немного пожелтевших от времени и небрежного обращения снимков. На них Черепановы совсем молодые, и глаза их светятся предвкушением бесконечности.
На одной фотографии Екатерина в шерстяном платке, брови подведены, смотрит слегка исподлобья, немного похожа на какую нибудь кинокрасавицу из семидесятых в образе крестьянки. На другой – она уже старше, младенческий жирок ушел с ее щечек, острее обозначились скулы, но она все еще была легкой и веселой, как прохладное шампанское. И вот, наконец, почти на самой последней странице, Бухарин обнаружил странный снимок – Катя еще молоденькая, не больше тридцати, но уже напоминающая не шампанское, а тень. Резкий переход, как будто тумблер переключили. На этом снимке фото архив прерывался – дальше в альбоме были только пустые страницы. Создавалось впечатление, что однажды все еще красивая Черепанова дала слово больше никогда не позировать фотографу – и сдержала его, потому что следующие ее портреты были уже посмертными, с рукоятями ножей, торчащими из окровавленных глазниц.
Немного посомневавшись, Бухарин все таки осторожно вытянул из альбома последнюю фотографию.
Покинув дом Черепановых, он постучался к соседке – той самой, что обнаружила их тела. Та приняла его радушно – хотя, казалось бы, он пришел, чтобы напомнить о дне, который она вот уже неделю безуспешно пыталась вычеркнуть из памяти, отменить. Следователь списал это на обычную деревенскую жажду до новостей – когда вокруг годами ничего не происходит, только колышется нагретый крымским солнцем желейный воздух, да плещется море, уже давно воспринимаемое тривиальной декорацией, а не удивительным пространством; когда любого прохожего, спросившего, который час, воспринимаешь как потенциального почтового голубя.
Соседка пригласила гостя в дом, подала заваренный чабрец с мятой, предложила домашнюю булочку. Несколько дежурных реплик, и вот Бухарин выложил на стол старую фотографию.
– Вы говорили, что знали Екатерину Черепанову с самого детства. Посмотрите внимательно на этот снимок – можете вспомнить, какой это примерно был год? Сколько ей здесь лет?
Соседка ответила, не задумываясь:
– Я могу не примерно, а точно вспомнить! Прекрасно помню тот день, это было сразу после Катиного дня рождения, в мае. Ей исполнилось двадцать девять. Я же сама ей фотографа привела. У нас иногда работает на пляже фотограф, курортников снимает. Ну я не знала, что Кате подарить, вот и позвала его.
– Черепанова обрадовалась такому подарку? Что то она не выглядит довольной на этой фотографии.
Соседка грустно вздохнула.
– Нет, она была рада… Или из вежливости благодарила. Катя очень деликатная была, каждое слово взвешивала. Ей нравилось, когда все вокруг довольны… Просто тот год у нее тяжелый очень был, врагу не пожелаешь.
У Бухарина вспотели ладони – он вдруг понял, что сейчас соседка скажет что то очень важное. Не зря он столько вечеров провел над фотографиями, не зря не поленился лишний раз съездить к Черепановым домой.
– Почему трудный? Какое то несчастье случилось?
– Ребенка она потеряла. – Соседка отерла увлажнившиеся глаза уголком кухонного полотенца. – Катя и Витя долго ведь о маленьком мечтали, да все не складывалось никак. Кате и гормоны кололи, и к бабкам она каким то ездила, но все без толку. Уже, вроде бы, и смирились, и вдруг ее начинает тошнить по утрам. Она даже не верила долго, а когда поняла, что внутри малыш растет, – засветилась вся. Ходила по деревне как солнце, все ей улыбались, мы с девочками приходили полы ей мыть – знали, что врач велел беречься… Ну и кто его знает, что там пошло не так. То ли сама не уберегла, то ли судьба такая. Уже пришел срок рожать, все хорошо, воды отошли, схватки. Витя на «газике» повез ее рожать. Она на прощание в лоб меня поцеловала и сказала, что я ей как родная сестра и для ее сына тетей буду. Я так ждала ее с малышом, готовилась… А на следующее утро они с Витей вернулись мрачные и сразу шмыгнули в дом. Я сначала ничего не поняла, обиделась даже немного. Решила, что они не хотят малыша показывать, сглаза боятся. У нас тут многие боятся. Пошла к ним, стучала стучала, но никто не открыл. И ставни задвинуты. И вечером света нет. Тут уж я встревожилась не на шутку, все таки достучалась до Кати. Когда она на пороге появилась – даже не узнала ее. Лицо все какое то темное, от слез опухшее, вместо глаз щелочки. «А где, – спрашиваю, – ребенок?» «А нет никакого ребенка, Зина, – отвечает она, и так в глаза смотрит, что хочется исчезнуть, прахом рассыпаться. – Мертвым он родился. Даже секундочки на свете белом не пожил. Врачи сказали, последние несколько дней уже мертвый был. И что я вообще должна радоваться, что он не начал гнить внутри, а то бы мне конец»…. И чуть ли не силой вытолкала меня. Да я и сама рада была уйти – растерялась очень. Так запертыми и просидели они несколько дней – мы уж волноваться начали. Но тут Катя нас с мужем сама позвала – поминки они устроили. «Катя, а где мальчика похоронили?» – спросила я. А она вздохнула грустно и ответила, что тела им не отдали в больнице. Мол, то, что родилось, человеком не считается, это зародыш, и что его хоронить. Такая история. После этого Катя изменилась очень. Она веселая была всегда хохотушка. А тут… Как тень ходила, все больше молчала и постарела очень быстро. Деток больше не было у них.
Следующим утром следователь Бухарин, ни на что особенно не рассчитывая, все же решил посетить родильное отделение местной больницы, где двадцать с лишним лет назад ныне покойная Катя Черепанова родила мертвого сына.

Санитарка походила на увеличенного в сотню раз гнома – деловитая, расторопная, хмурая, носатая, с бородавкой на лбу, из которой торчала закрученная седая волосина. Свалявшиеся волосы подвязаны выгоревшей на солнце, но некогда алой косынкой – не как реверанс собственной женственности, а просто машинальный утренний ритуал. Даже имя ее было сказочное, нездешнее – Ефросинья Елисеевна.
Подозрительно прищурившись, она по птичьи вытянула шею и внимательно прочла каждое слово в удостоверении, которое показал ей Бухарин. Обычно сам факт наличия у него «красной корочки» завораживал людей, как взгляд удава капибару. Редко кто вникал в смысл, иногда это даже удивляло следователя, ведь он мог оказаться кем угодно – шарлатаном, мошенником, купившим поддельный документ.
Ефросинья же Елисеевна была въедливой – она даже достала из кармана несколько засаленного халата клочок бумаги и огрызок химического карандаша и аккуратно списала его имя. Держалась она уверенно, на улыбку отвечала только хмурым взглядом исподлобья, однако когда Бухарин пригласил ее в кафе на пляже – одно из немногих «приличных» заведений городка, работавших только в курортный сезон, – немного смягчилась и даже с застенчивой улыбкой посетовала, что ей совершенно нечего надеть.
В кафе она совсем застеснялась – накрахмаленных скатертей, салфеток, трогательно выложенных в форме лебедей, и официантов в белых рубахах, – в какой то момент Бухарин даже пожалел, что пригласил ее именно сюда, в место, где она явно не сможет чувствовать себя расслабленной и свободной. Однако спустя четверть часа, которые они провели, обсуждая меню, погоду и курортников хамов, бросающих окурки прямо в песок, Ефросинья Елисеевна расслабилась, откинулась в кресле, заказала рапанов в сырном соусе, пирожное «Картошка» и большую чашку кофе, сваренного на горячем песке. И разговор «о деле» первой начала она.
– Ладно, говорите, зачем позвали, – быстро расправившись с едой, потребовала она. – Я не в том возрасте, чтобы незнакомые мужчины кормили меня рапанами без серьезных на то причин. Да и даже когда была в том, что то никто не кормил.
– Я вовсе не уверен, что вы сможете помочь, – улыбнулся Бухарин. Санитарка ему нравилась – было в ней что то «настоящее», что с возрастом начинаешь различать и ценить, потому что в юности очаровывает чужая манерность, а потом глотком кислорода воспринимается, напротив, отсутствие масок. – Но вы единственный человек, который проработал в больнице столько лет. И мой единственный шанс.
– Память у меня хорошая, – подбодрила его напившаяся кофе собеседница. – Только вот никак в голову не возьму – зачем вам понадобился кто то из такого далекого прошлого? Он, может, и умер уже – жизнь то сейчас какая…
Следователь протянул ей фотографию Черепановой, ни на что особенно не надеясь. Расторопные смуглые пальцы с коротко остриженными ногтями схватили снимок. Движения Ефросиньи Елисеевны были по обезьяньи быстрыми. И в очередной раз эта женщина гном удивила Бухарина – едва взглянув на снимок, она с энергичным «пфффф!» возвела выцветшие глаза к сплетенному из сушеного тростника потолку кафе.
– Эту попробуй забудь – в кошмарном сне вернется.
– Что это значит? Вы уже узнали о ее смерти? Хотя, что я удивляюсь, здесь новости быстро расползаются.
– Далекая я от новостей, – пробасила Ефросинья Елисеевна. – Я ее саму помню. Даже помню, что Катериной звали. Как мучилась она, как страдала. И мужика ее помню – вот уж кто страшон. Глазки злые, губы сжаты вечно. Заставил ее ребеночка оставить, она все глаза выплакала.
– Что значит, оставить? – У Бухарина даже во рту пересохло, хотя только что он осушил огромный бокал домашнего лимонада. – Мне говорили, что она мертвого родила.
Санитарка криво усмехнулась и уставилась на белые барашки волн. И глаза у нее были цвета хмурого моря – темно серые. Столь решительное отсутствие красоты или хотя бы миловидности часто делает женщин наблюдательными – особенно тех женщин, что родились в крошечных городках, не желающих подстраиваться под современные ритмы, малые планеты, где крутизна бедер и блеск глаз по прежнему решают женскую судьбу. Ефросинья Елисеевна с годами одухотворила свою очевидную уродливость – ее мысли и то, как морщился ее лоб, когда она смотрела вдаль, делали ее лицо притягательным, его хотелось рассматривать, бесцельно, как произведение искусства.
– Это они так договорились врать знакомым, – наконец проговорила она. – Чтобы их не осуждали.
– Но… Я слышал, что Черепановы мечтали о ребенке! Столько лет ждали. С какой стати им было оставлять его в роддоме? Вы уверены, что именно об этой женщине говорите?
– Да уродец у них получился. Когда младенец закричал, даже врач отшатнулась. Сначала мы думали – недоношенный он, уж больно мал. Прям мальчик с пальчик. Но роженица, Катя, утверждала, что все в срок, и даже, мол, переходила она. А когда целиком вынули его, стало все ясно. Позвоночник у него был скрученный, горб на спине, ручки ножки коротенькие, пальцы на одной руке срослись. И голова такая страшная – высоченный лоб и крошечное личико. Сперва посмотрели и креститься начали – машинально, все ведь атеистами были. Нам показалось, что у него вообще нет лица, только кожа натянута, и он этой кожей видит и чувствует нас. Очень неприятное ощущение – уж сколько лет прошло, а до сих пор мурашки по коже, если вспомню…. Но Катя, мать его, даже сначала не заметила, что урода на свет произвела. Наверное, боль и усталость заставили ее видеть иначе. Взяла его на руки, улыбалась, как будто бы ангел к ней явился, а не чудище из преисподней.

Следователь Бухарин обзвонил двенадцать гастролирующих цирков (а до того он и представить не мог, что бродячие цирки существуют в таком количестве), потратив на это почти целый рабочий день. Относились к нему настороженно – ни его должность, ни проблемы, которые он мог бы принести, не были достаточным аргументом, чтобы держаться хотя бы приветливо.
И вот в тринадцатый раз ему повезло: администратор с таким слабым голосом, словно он медленно и безнадежно умирал от чахотки, подтвердил: да, у нас работает лилипут стольких то лет от роду, в паспорте которого местом рождения числится такой то курортный городок.
– Чем же он занимается в труппе? – едва удержавшись от того, чтобы воскликнуть: «Бинго!», поинтересовался Бухарин.
И новая птица счастья уселась на его плечо:
– Он метатель ножей… Приходите и сами все увидите. Завтра мы даем представление в Евпатории.
Бухарин всего несколько раз в жизни выезжал за пределы полуострова, причем весьма неудачно. Один раз с первой женой в Мадрид (не повезло, все время дождило, и в первый же вечер у них украли кошелек), и еще раз – с нею же – в переполненную потными пьяными туристами Анталью, где он загрустил до такой степени, что спустя восемь дней и двадцать пять бутылок местного дрянного пива решил развестись, ибо невозможно. Словно невидимая пуповина связывала его с Крымом.
При этом в Евпатории он был считаные разы – не любил Бухарин этот город, грязноватый, многолюдный, шумный, омываемый мутным морем.
Он долго не мог найти передвижное шапито, несмотря на то, что приметными афишами был обклеен весь город. Странное место было выбрано для шатра: пустырь на окраине города, как будто бы труппа не сомневалась, что люди все равно сюда дойдут.
Билеты продавала мрачноватая толстуха, веки которой были усыпаны радужно переливающимися блестками, а сквозь толщу тонального крема просвечивала синева густой щетины. Она была огромная как идол с острова Пасхи – макушка Бухарина находилась на уровне ее подбородка. Он протянул деньги, но, прежде чем отдать билет, толстуха посмотрела прямо ему в глаза так ясно и пристально, как будто бы сканировала.
Это был странный цирк. В фойе вместо сахарной ваты, поролоновых носов, мягких игрушек и прочих идиотских сувениров продавали псевдовенецианские маски – искаженные в уродливых гримасах пластиковые лица, на которые даже неприятно было смотреть, не то чтобы стать их обладателем. Бухарин решил посмотреть все представление, а потом уже арестовать лилипута.
Первыми на арене появились гимнасты, которые разыграли сценку адюльтера – усатый прилизанный тип с мощным торсом, обтянутым серебряным трико, застал свою подружку, гибкую брюнетку в викторианских шароварах и с обнаженной грудью, в объятиях высокого бородача с выразительным фиолетовым шрамом на щеке. Потом все трое летали под куполом, перебрасывая друг друга, то сплетаясь в шестирукое и шестиногое божество, то разъединяясь.
Бухарин завороженно смотрел на голую грудь гимнастки и думал: «Ну как же им вообще разрешают такое, это же Евпатория, это же цирк, здесь же дети?» Но дальше произошло вообще нечто из ряда вон: в руках усача блеснула бутафорская сабля; одно точное движение – и девушка улетела куда то за кулисы на длинном страховочном тросе, а ее отрубленная голова покатилась по арене, оставляя жирный темно красный след.
Воцарившаяся тишина была такой монолитной и плотной, что хотелось выбежать вон; нарушил ее испуганный детский рев, все вскочили с мест, и Бухарин тоже.
Довольный конферансье с басовитым хохотком поднял голову за слипшиеся от крови волосы и показал толпе – только тогда все увидели, что голова ненастоящая, и даже выполнена не в жанре реализм. Резиновая, довольно старая и потрескавшаяся, с непропорционально огромными желтыми глазами и округленным ртом. Но все равно это было мерзко и жутко.
Часть зрителей покинула зал, конферансье это ничуть не смутило.
Появился дрессировщик крыс – теперь происходящее на арене могли видеть только первые ряды. Вынесли декорации – кукольный замок. Затем подъехали запряженные белыми пуделями крошечные кареты, из которых выбежали обыкновенные серые крысы – десятка, должно быть, два. Дрессированными они не выглядели. Их запустили в замок, врубили вальс из «Щелкунчика», крысы нервно заметались, и это должно было изображать бал. Одна крыса выбралась через окно и куда то побежала во всю свою прыть – дрессировщик меланхолично направил на нее пневматический пистолет, надавил на курок, и серая тушка разлетелась на кусочки.
Тут уже у входа собралась толпа, кто то воскликнул: «Безобразие!», ему вторили десятки голосов: «Это надо запретить!», «Я напишу в мэрию…», «Дождетесь – вас вообще подожгут!»
Кубарем выкатились клоуны в одинаковых терракотовых шароварах и с густо покрытыми белилами лицами. У одного на спине было вытатуировано улыбающееся лицо, у другого – плачущее. Они начали драться на огромных надувных дубинках с пищалками, выглядело это по дилетантски и не смешно, но конферансье едва не падал на пол и утирал слезы замызганным рукавом фрака: до того ему было весело.
И вот наконец вышел метатель ножей – к этому времени Бухарин остался в шатре практически в одиночестве.
Он знал заранее, что увидит лилипута, но тот все равно оказался намного меньше ожидаемого. Настоящий мальчик с пальчик, только уже взрослый, с морщинами на высоком лбу и седыми волосами в клочкастой бороде.
Странно – обычно артисты не видят зрителей, воспринимают их как единую массу направленного внимания. Но едва оказавшись на сцене, метатель ножей посмотрел сразу на Бухарина – прямо в глаза ему, и тот в какой то момент не выдержал, отвел взгляд. Как будто мальчик с пальчик знал, что сейчас произойдет: что именно сегодня его выследили и что именно этот человек пришел за ним. Он не пытался уклониться от этой новой своей участи, после выступления спокойно пошел за Бухариным, был сдержан и вежлив.
Дело закрыли быстро. Мальчик с пальчик не пытался ничего отрицать, от услуг адвоката отказался, а на суде преимущественно улыбался и молчал.
Распечатать Просмотров 1074 Вернуться назад

Комментарии:

Оставить комментарий
Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.


При использовании материалов ссылка на источник обязательна.
Copyright © 2012 All Rights Reserved.